Маме Грэя
Я не рождался в большом городе. Так случилось, что я родился в маленьком… Хотя могло случиться иначе. Наверное, всё в нашей жизни могло быть иначе. Но есть так, как есть. Это не данность, это факт. Факт, созданный нами. А не приговор. Хотя, конечно, родись я в Екатеринбурге (тогда ещё Свердловске), всё могло бы быть иначе. Но, конечно, не факт, что лучше…У меня было счастливое детство. Без компьютера. И даже без телевизора. С проигрывателем вега-109 стерео. В общежитии музыкального училища. Постоянные фразы типа: "в тесноте, да не в обиде", произносимые так, что становилось реально обидно за себя. Наставления о том, как надо жить, а как нет. Рыбки в банке. Тараканы на кухне. Шоколадка в день зарплаты. Студентки. Всякие. Красивые и не очень. Умные и смешные. Иногда пьяные. Но тогда меня быстрей уводили в комнату, чтобы я не смотрел на весь этот разврат… -Фу! Ты же никогда таким не будешь!? -Я?... Да…
Ничто не мешало мне смотреть, молчать и думать… Кроме мамы, разве что. Но она не мешала читать книги о том, как было, бывает, или есть где-то там, где… я не знаю… не у нас в комнате, по крайней мере. В комнате было очень много книг. И пианино, которое я стал ненавидеть, когда пошёл в музыкальную школу. Ещё больше книг было в библиотеке. Жюль Верн, Майн Рид, советские книжки про подводников, водители фрегатов, мореплавания Солнышкина, мемуары папы Муми-тролля, куча энциклопедий, Грин, чего-то там ещё… Со временем книги кончились и в библиотеке. Или просто надоело читать, мечтать, наблюдать и ничего не делать. Надоело жить как в музее, где кругом висят таблички «руками не трогать».
А потом мы переехали к маминой подруге. И свободы у меня стало побольше. То ли меня стали меньше контролировать, то ли я стал постарше, но тем не менее. Примерно тогда я начал проверять то, что хотел проверить уже давно, но не было случая. Я убедился, что парафин горит, если его хорошенько нагреть в консервной банке на плите. И, что более ценно, понял, что тушить его водой, как любую горючую жидкость, нельзя. Вывод этот достался мне дорогой ценой… Кухня была чёрной… И ещё сгорела штора… И мои брови. Зато я теперь никогда не буду тушить жидкость водой! Друзья – одноклассники научили меня разводить костёр и прогуливать уроки. Оказалось, что в этом нет ничего смертельного. Особенно, если прогулять не в одиночку. И даже очень весело! Покидать камни в кабинет директора. Пошляться по городу. Залезть в подвал, или на крышу девятиэтажки. А потом скинуть с этой самой крыши что-нибудь большое и тяжёлое, то, что в одиночку не поднять. И посмотреть, как оно там внизу грохнется! И тикать оттуда по-быстрому, пока не поймали… Покурить в подъезде, прячась от прохожих. Одну сигарету. На троих. И чувствовать себя взрослым и сильным. И независимым. И чувствовать рядом плечо товарища, единомышленника. Ведь он тоже прогульщик. И курильщик. И он такой же сильный, как и я. И мы оба сейчас делаем то, что нельзя. И если нас накажут, то обоих. И вместе нам ничто не страшно! Даже на ковёр к директору! Да что к директору, да мы…! Да вообще! Да неразлей вода! Мы все тут, кто со мной в подъезде сейчас уроки прогуливает, мы все тут… мужики! Вот! А директор, да кто он такой?! Всю жизнь ботаником, наверное, был. А мы вот… Да мы в жизни такое видали, что… Вот дай сигарету, я щас как затянусь! Во! Слабо?! Не в пышак, по взрослому, понял!? Ну а прогулять мызыкалку – это святое. Не, ну а что, друзья будут развлекаться, а я клопов на клавиатуре давить?! Своими тонкими пальчиками. А если я всю жизнь за пианино проторчу?! Я же читал про людей с загорелыми мужественными лицами, мозолистыми и грубыми ладонями, железной волей… И настоящими мужскими сердцами! И я хотел быть таким. Чтобы не ударить лицом в грязь! Чтобы мне пожимали руку, как мужчине. Крепко. Очень. Так, чтобы кости захрустели. Но чтобы я мог сжать руку ещё сильнее. Чтобы у того, кому я её пожимаю, выступили слёзы на глазах.
Ничего полезного для своей жизни с уроков сольфеджио я так и не вынес… Ни одной ноты не помню… Хотя слух у меня , вроде, был. Вроде, даже, лучший в группе. Но ЗАЧЕМ? Я начал задавать себе такой вопрос всегда. Точнее я задавал его и раньше, но теперь я всегда старался найти ответ. Пусть не правильный, но ответ. Зачем? Почему? Если я ошибался, я искал другое решение и попробовал снова. А позже понял, что всё – вопрос приоритета. Конечно, знание сольфеджио не будет лишним. Но есть вещи, которые сейчас важнее. Важно знать, чего хочешь добиться. Мама, наверное, хотела, чтобы я стал музыкантом. Конечно, в этом случае сольфеджио было нужно. Но я музыкантом становиться не собирался! И мне было принципиально решить, чего же я хочу. А для этого надо было пробовать, ошибаться, размышлять, делать выводы и снова пробовать… Примерно тогда я понял, что всё. Что что-либо делать уже поздно. Я максималист. Так случается, если человека в начале жизни заключить в рамки и давать пищу для размышлений.
Мне очень жаль мою маму, потому что тогда она потеряла своего сынка… Потому что тогда я перестал быть её придатком. Ей было очень тяжело это понять. А я жил. Своей жизнью. И во всём старался показать, какой я независимый. Что у меня есть мнение. Своё. Отличное ото всех. И от её мнения тоже. Особенно от её мнения. И что я своё мнение могу обосновать на практике. В очень многих вещах я заблуждался. В частности, я утверждал, что носки стирать не надо. А зачем? Потом, когда я уехал из дома, оказалось, что надо. Что если не постирать… ну, вы сами знаете… И что, по всей вероятности, их всё это время молча стирала мама. За это ей огромный респект. А также за то, что пережила всё это. И не впала в истерику. Хотя нет, не совсем… истерики, конечно, были, но не глобальные. Глобальной была её депрессия. Но главное, огромное ей спасибо, что не разлюбила меня. Даже когда я в четырнадцать лет, никого не послушав, уехал из дома. Даже… Даже когда я гитарой спалил её Вегу-109 стерео!.. Даже… когда меня никто не любил… Пожалуй, я бы заменил слово спасибо на что-то большее. Но просто таких слов не знаю… Хотя… Знаю.
МАМА, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!Tags: Из детства, Максимализм